Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: из графы "заметки" (список заголовков)
14:44 

Последний (первый) пост.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Я просто уже полгода думал: пятьдесят страниц - самое оно. Это вам не пафосные сто, не мажорные двести или триста, это пятьдесят.
Потом подумал, что и сама суть дневника как такого пропала: новостями ведь не делюсь, о состоянии не докладываю, записи личные не делаю, все без интереса и на одном цитировании. Этот пост вот в конце ноября подготовил, почему решил отправить только сейчас. Созрел окончательно, мне кажется.

Тут ведь, в принципе, больше четырех лет моей жизни. Грамотных четырех лет. Не знаю, лучших ли, но одних из лучших это точно. Как-то грустно следить за развитием и декадансом моего духа, но это все поправимо, надеюсь. И когда-нибудь я обязательно обо всем об этом напишу, верьте.

В итоге я пришел к тому, что имел: без смысла жизни, без любви, и тени счастья маячат вскользь на моем горизонте, не давая увидеть себя во всей красе. Зато есть опыт. Я бы сказал мудрость, но это все из-за излишнего самомнения, которое с годами, увы, почти не выветрилось. С годами звучит смешно, знаю, но я приучил себя не думать о том, что еще что-то есть в запасе. Делать ведь нужно сейчас и всегда, а не потом и на будущее.

И почему-то самое противное наблюдать, как большинство мечтаний тают, сталкиваясь с реалиями жизни, идеалы притупляются, принципы сходят на "нет"... Я будто стою посередине расщелины в земле, и она все больше, все шире, я едва удерживаюсь на краях, и мне надо либо перепрыгнуть на какую-то из сторон, либо упасть вниз. *трагедизирует* И выход совсем не в том, чтобы перепрыгнуть на одну из сторон. Единственно верный выход заставить расщелину сомкнуться и встать на твердую землю без намека на пропасть. Аминь.

Ищите на прилавках. А нет - так не ищите вовсе.

P. S. А Келу завтра будет 37, если не изменяет память. Хорошая, грамотная цифра!

@темы: (c) это все мое, родное, из графы "заметки"

22:35 

Это

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
снова случилось! Ае!!



@настроение: ну отличное же :D

@темы: из графы "заметки", и вам того же, еще что-то, да

10:14 

Стоял

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
утром перед зеркалом и повторял: "Тебе девятнадцать, тебе девятнадцать, тебе девятнадцать".
Потом вспомнил, что нужно еще почистить зубы и принять душ.

А еще спам присылают даже в твой день рожденья :(

@темы: да, еще что-то, из графы "заметки"

URL
23:16 

Теперь

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
приятно думать, что свободен мыслями, телом и душой, но...
Разве все это действительно так?

Группа 11 человек, из них 8 лиц женскога полу, обучение во вторую смену.
Пять лет жизни, я вижу вас.
Аминь.

@темы: еще что-то, зло и дешево, из графы "заметки"

22:51 

Тебе за тридцать, мне до двадцати.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Тебе за тридцать, мне до двадцати.
Сам Хем мне запрещал влюбляться в журналисток,
особенно в таких,
как ты,
в широкой юбке и с короткой стрижкой.

Был день и дождь. Студийный свет
слепил глаза и пробирался в разум,
не находя единственный ответ
на тысячи вопросов сразу.

Все знаю: жизнь у каждого своя,
своя судьба, своя определенность,
но я продрог под ливнем января
в апреле с меткой "обреченность".

Тебе за тридцать, мне до двадцати.
Шел дождь. Вокруг смеркалось.
Одни мечты, мечты, мечты...
Вот все, что мне
осталось.

@темы: (c) это все мое, родное, еще что-то, из графы "заметки", стихи

00:05 

Как здорово!

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
00:02 

fuck yeah

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
09.02.2011 в 10:58
Пишет i will be your intimate:

08.02.2011 в 23:54
Пишет .мальборо:

forever alone?


URL записи

URL записи

@темы: да, еще что-то, из графы "заметки"

22:13 

Вдогонку.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Гиганты крыши кита
Взрывали кожу земель.
Стихи читала зима,
Предвидя крови метель.

Стремились соколы ран
Вперед, от волка снастей.
Им вслед смотрел капитан,
Предвидя крови метель.

Сорвался пепел вниз
На голые башни тел,
На скользкий следов карниз,
В надежде убить метель.

Но грянул с неба гром
Под первый ручей волков.
Метель разразилась на трон
Людьми забытых богов.

@настроение: скальдическое (2)

@темы: (c) это все мое, родное, из графы "заметки", стихи

17:12 

"Шип бури мечей"

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Ливень железа гремел в дороге китов.
Капала гибель деревьев с земли созвездий.
Родитель крови работы был в доме ветров,
Где жаждали мужи ворон следов мести.

@настроение: скальдическое

@темы: (c) это все мое, родное, да, еще что-то, из графы "заметки"

19:24 

Вот пара замечательных художников.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.


John Pitre





Jack Vettriano

@темы: (с), да, еще что-то, из графы "заметки"

04:31 

<3

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
06.01.2011 в 21:33
Пишет Tate:

Знаешь,
Идти рядом с тобой
Значит
Идти по пути самурая -
Заранее
Умирая.

6.01.2011

URL записи

@темы: (с), да, из графы "заметки", стихи

16:47 

"Героя на сцену!"

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
21 декабря в Национальном Театре Оперы и Балета свой спектакль «Как я съел собаку» представил Евгений Гришковец. Известный российский писатель, драматург, режиссер и актер впервые выступал на подмостках нашей страны.

В зале – аншлаг. Зрители в предвкушении. Все переговариваются, высматривают знакомых, дожидаются начала. Возраст собравшихся неограничен, пришли парами, группами, по одиночке. Собрались и давние поклонники, и люди, жаждущие стать таковыми. Сам Гришковец появляется на сцене внезапно, кто-то замечает его первым и начинает аплодировать, и вот уже весь зал сотрясается от продолжительных аплодисментов, расцветает теплыми улыбками.
«Ни в Молдавии, ни в Молдове я раньше не был, – в этот момент зал смеется и аплодирует опять, – этот спектакль последний у меня в году» – говорит Гришковец. Он извиняется за небольшую задержку и с самого начала задает тон всему концерту – тон душевной, дружеской беседы. Нельзя будет заметить различий между тем Гришковцом, который рассказывает о сорокаминутных задержках спектаклей в Одессе, и тем, который объясняет, как именно он съел собаку. Будто предвидя это слияние, соитие автора и героя, актер поясняет, что реальный Гришковец сейчас на полминуты уйдет за кулисы и выйдет только в конце спектакля, на аплодисменты, а два часа на сцене будет стоять персонаж написанной им же пьесы.
«Как я съел собаку» – первый моноспектакль Евгения Гришковца, увидевший свет в далеком 1999 году. Это пьеса, с которой он вышел на большую сцену, пьеса, с которой, в буквальном счете, все и началось. Все это Евгений рассказывает сам в первые десять минут, добавляя, что однажды он исключил этот спектакль из своего актерского репертуара, но через время вернул обратно, потому что без него уже не мог. В конце вступительной речи писатель признается: «Все это я говорю затем, чтобы успели зайти опоздавшие. Вот почему люди, например, никогда не опаздывают на самолет? Правильно, а что, театр не улетит! А представляете, рейс Челябинск-Москва, и где-нибудь в Казани по салону так проводят опоздавшего…»
Зал смеется. Вечер будет полон юмора – простого, совершенно не вульгарного и доступного каждому. Вперемежку с юмором будет и ностальгия, и восхищение, и гордость, но пока Евгений говорит о мобильных телефонах и о том, как ужасно они подсвечивают лицо обладателя сотового. Актер советует всем, кто хочет это увидеть, встать в темной комнате перед зеркалом и включить подсветку мобильного телефона. «Выглядит страшно» – признается Евгений.
В зале гаснет свет, на сцене освещается один стул и длинный канат в узлах вокруг него. Снова появляется Гришковец, который уже никакой не Гришковец, все дружно встречают его новым всплеском аплодисментов, и начинается представление.
Нет смысла пересказывать пьесу. Нет смысла говорить о том, что эта пьеса во многом автобиографичная, что еще больше усиливает соединение автора со своим героем. Удивительно лишь то, как Гришковец, в лучших традициях Чехова, в чем-то простом и довольно заниженном может найти сложное и возвышенное. Рассказывает ли он о походе в школе, об отправке на место службе, о самой службе – все в этой пьесы трогает самого зрителя, заставляет задуматься, отсмеявшись, проникает в саму душу и удобряет ее. В этот век оригинальности и стремления показать свою индивидуальность Гришковец находит нечто, объединяющее нас всех, стирает все границы и возрастные различия. Во время трогательного и, конечно же, смешного описания утреннего подъема школьника зимой, когда на улице еще темно, улыбчиво кивают и люди в возрасте, и молодые. В этом весь Гришковец – в смехе и мыслях, в попытках понять и рассказать. Монолог его героя сбивчив, он часто возвращается к уже сказанному, и особенно тяжко ему, по его собственному признанию, начинать и заканчивать. Под слоем былей и небылиц, под смешными и нелепыми историями прячется человеческая жизнь, обычная человеческая жизнь, наши обычные проблемы, бытовые мелочи и коренные повороты. Актер сливается с героем, зал сливается с актером, и весь этот клубок, который похож на лежащий на сцене канат, смеется и грустит, задумывается и опять смеется.
Мобильные звонили трижды. Во время первого звонка Евгений упомянул, что город маленький, а в зале тысяча человек, и зрители только пока сидят в темноте, а потом свет включится, и все увидят и запомнят нерадивого обладателя мобильного. После чего с балкона раздалась реплика: «Героя на сцену!» и Гришковец стал говорить о театре и о том, что еще древние греки придумали так, что говорят только со сцены, а зрители только слушают. И все эти неприятные моменты, на которых другие раскричались бы или разнервничались, были обойдены с высочайшим профессионализмом и интеллигентностью, что заставляло уважать актера еще больше.
«Героя на сцену!» Но герой не нуждается в сцене, равно как и сцена – в герое. Сценой становится все пространство от Русского острова рядом с Владивостоком до Театра Оперы и Балета в Кишиневе, а в герои выбирается каждый из нас. В конце спектакля трудно понять, что сейчас промелькнуло тобой рядом с этим стулом и запутанным канатом: может, это была твоя школа, возможно, твоя служба, твоя взрослая жизнь…
Такая универсальность, такая все охваченность, являясь массовой в принципе, на самом деле предстает чем-то личным, чем-то субъективным, и, срастаясь с каждым, становится объективным для всех нас. Спектакль «Как я съел собаку» можно считать всего лишь двухчасовым монологом, отчасти смешным, отчасти философским, но куда большее значение здесь имеет та широкая душа персонажа и актера, открывающаяся нам постепенно, шаг за шагом, и зеркально отражающая нас. Потому что все мы, по большей степени, добрые и хорошие, и чаще всего об этом можно вспомнить во время такого монолога, отчасти смешного, отчасти философского.
Спектакль завершается, персонаж заканчивает службу и возвращается домой, ему снова трудно говорить и объясняться, и он вообще не понимает, зачем все это говорил, и столько вопросов еще впереди! Актер подбирает с пола канат и тащит его за кулисы под громогласные аплодисменты зрительного зала.
После выхода Евгения аплодировали стоя больше пяти минут. Ему даже пришлось прервать аплодисменты и признаться, что у него еще много спектаклей, этот не последний, и он наверняка вернется, но после этого зал рукоплескал еще больше. Он кланялся, принимал цветы и опять кланялся, и зрители улыбались в ответ актеру, который не был персонажем, и герою, который вышел из нас.

@темы: (c) это все мое, родное, да, еще что-то, и вам того же, из графы "заметки"

02:33 

Так все оно и есть.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
11.12.2010 в 00:16
Пишет mr. maker:

про стыд.
меня начинает трясти перед сессией, мне плохо, меня тошнит, мне не хватает воздуха, приходит смс от вовы, я понимаю, что я ничего не понимаю среди всех тех букв, которые написаны в его сообщении, меня выводит из практическивнесознания оля своими визгливыми нотками в голосе и загребущими быстрыми пальчиками, кажется, она спрашивает что-то про сто семьдесят пятую маршрутку и молл, мой мозг быстро схватывает на лету все и я киваю несколько раз со словами: да. оля, едет-едет. спустя несколько минут я замечаю синяк на руке, и пытаюсь вспомнить откуда он, но в голову лезут лишь шпаргалки и слова "яна, запомни, с первого по седьмой в правом кармане, с седьмого по двенадцатый - в левом. то есть наоборот", на сессии я роняю ручку и у меня трясутся руки до такой степени, что я чуть не роняю эссе. которое передаю вперед, для яны. я прошу открыть форточку, но учительница открывает дверь, чем закрывает нас все с той же яной от всего внешнего мира, я кидаюсь целовать неизменную вторую парту у стеночки, и думаю. что дуракам всегда везет, всегда.
я списываю сессию, от и до, каждую запятую, каждую строчку, каждую букву, каждое предложение. было просто противно сдавать вот такую бездушную, противную. без единой моей мысли, работу. я на секунду задерживаюсь у учительского стола, думаю обратиться к преподователю, но тут до меня доходит смысл сообщения, полученного часом ранее, и я вспоминаю, что не знаю, как же на самом деле зовут учительницу, я смотрю ей в глаза и она грустно мне улыбается. вот и какого это - читать такие бездушные работы?
мне становится стыдно.

URL записи

@темы: (с), еще что-то, из графы "заметки"

01:11 

так-то

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
НЕВЕРОМЕР


Тест определил, что наиболее близким для вас типажом является:

Агностик: 67%
Агностики серьезно рассматривают возможность того, что они неправы в своем решении относительно существования или несуществования бога. Они скептичны до умопомрачения, при этом чаще всего не смеют полностью отбрасывать даже самые нелепые доказательства.

Остальные типажи:

Воинствующий атеист: 0%
Теист: 50%
Апатеист (равнодушный атеист): 42%
Духовный атеист: 42%
Научный атеист: 25%
Озлобленный атеист: 17%


Пройти тест!

@темы: из графы "заметки", и вам того же, еще что-то

01:03 

ППКС.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Луций Анней Сенека
Нравственные письма к Луцилию


88. Письмо LXXXVIII

Сенека приветствует Луцилия!

Ты желаешь знать, что я думаю о свободных науках и искусствах. Ни одно из них я не уважаю, ни одно не считаю благом, если плод его деньги. Тогда они – продажные ремесла и хороши до тех пор, пока подготавливают ум, не удерживая его дольше. На них следует задержаться, лишь покуда душа не в силах заняться ничем важнее; они – наше ученье, а не наша работа.

Почему они названы свободными, ты видишь сам: потому что они достойны свободного человека. Впрочем, есть только одно подлинное свободное искусство – то, что дает свободу: мудрость, самое высокое, мужественное и благородное из них, а все прочие – пустяки, годные для детей. Неужто ты веришь, будто в них есть какое-то благо, хотя сам видишь, что нет людей ниже и порочнее их учителей? Все эти вещи нужно не все время учить, а однажды выучить. Некоторые полагали нужным разобраться, можно ли благодаря свободным искусствам и наукам стать человеком добра. Но они и не сулят этого, и даже не притворяются, будто знают такое!

Грамматик хлопочет только о нашем уменье говорить, а пожелай он пойти дальше, – займется историей или стихами, если раздвинет свои границы так, что шире некуда. Но пролагается ли дорога к добродетели объясненьем слогов, тщательностью в выборе слов, запоминаньем драм, правил стихосложенья, разновидностей строк? Это ли избавляет нас от боязни, искореняет алчность, обуздывает похоть? Перейдем к геометрии, к музыке: и в них ты не найдешь ничего такого, что наложило бы запрет на страх или алчность. А кому он неведом, для того все знания тщетны.

Нужно посмотреть, учат ли эти наставники добродетели; если не учат, то им нечего преподать; если учат, то они философы. Ты хочешь убедиться, что они на уроках и не думают учить добродетели? Взгляни, до чего ученье каждого не похоже на ученья остальных! А учи они одному и тому же, разнобоя бы не было.

Они бы тебя убедили даже в том, что Гомер был философом, если бы не опровергали этого своими же доводами. Ведь они превращают его то в стоика, одобряющего только добродетель и бегущего наслаждений, от честности не отступающего даже ради бессмертия; то в эпикурейца, восхваляющего покой в государстве, проводящего жизнь в пирах и песнях; то в перипатетика, устанавливающего три рода благ; то в академика, твердящего, что нет ничего достоверного1. Ясно, что ничего такого у него нет, раз есть все разом, – потому что учения эти между собою не совместимы. Но уступим им Гомера-философа. Он, видимо, стал мудрецом до того, как узнал о стихах; будем же и мы лучше учиться тому, что сделало Гомера мудрецом.

А спрашивать у меня, кто был старше – Гомер или Гесиод, такое же пустое дело, как разузнавать, почему Гекуба, хотя и была младше Елены2, выглядела старой не по возрасту. И не пустое ли, по-твоему, дело – исследовать возраст Патрокла и Ахилла?

Будешь ли ты доискиваться, где блуждал Улисс, вместо того чтобы положить конец собственным заблуждениям? Нет времени слушать, носило ли его между Италией и Сицилией или за пределами известного нам мира. Да и не мог он на таком малом пространстве скитаться так долго. Душевные бури швыряют нас ежедневно, из-за собственной негодности мы терпим все Улиссовы беды. И красота прельщает наше зренье, и враг грозит; здесь – свирепые чудовища, лакомые до человеческой крови, там – коварный соблазн, привлекающий слух, и все разнообразье бед. Научи меня, как любить родину, жену, отца, как плыть к этой столь честной цели даже после кораблекрушенья.

Зачем ты доискиваешься, была ли Пенелопа вправду целомудренна3, или обманула свой век? Подозревала ли она, что видит Улисса еще прежде, чем узнала наверное? Лучше объясни мне, что такое целомудрие, и какое в нем благо, и в чем оно заключено – в теле или в душе?

Перейду к музыке. Ты учишь меня, как согласуются между собою высокие и низкие голоса, как возникает стройность, хотя струны издают разные звуки. Сделай лучше так, чтобы в душе моей было согласие и мои помыслы не расходились между собою! Ты показываешь мне, какие лады звучат жалобно; покажи лучше, как мне среди превратностей не проронить ни звука жалобы!

Геометрия учит меня измерять мои владенья; пусть лучше объяснит, как мне измерить, сколько земли нужно человеку! Она учит меня считать, приспособив пальцы на службу скупости; пусть лучше объяснит, какое пустое дело эти подсчеты! Тот, чья казна утомляет счетоводов, не счастливее других; наоборот, как был бы несчастен владелец лишнего имущества, если бы его самого принудили сосчитать, сколько ему принадлежит!

Какая мне польза в умении разделить поле, если я не могу разделиться с братом? Какая мне польза до тонкости подсчитать в югере каждый фут и не упустить ни одного, ускользнувшего от межевой меры, если я только огорчусь, узнав, что сильный сосед отжилил у меня кусок поля? Меня учат, как не потерять ничего из моих владений, а я хочу научиться, как остаться веселым, утратив все.

"Но меня выживают с отцовского, с дедовского поля!" – А до твоего деда чье это поле было? Можешь ты объяснить, какому оно принадлежало – пусть не человеку, а племени? Ты пришел сюда не хозяином, а поселенцем. На чьей земле ты поселенец? Если все будет с тобою благополучно, – у собственного наследника. Правоведы утверждают, что общественное достояние не присваивается за давностью владения; а то, что ты занял, то, что называешь своим, общее достояние и принадлежит всему роду человеческому.

Замечательная наука! Ты умеешь измерить круг, привести к квадрату любую фигуру, какую видишь, называешь расстоянья между звездами, нет в мире ничего, что не поддалось бы твоим измереньям. Но если ты такой знаток, измерь человеческую душу! Скажи, велика она или ничтожна! Ты знаешь, какая из линий прямая; для чего тебе это, если в жизни ты не знаешь прямого пути?

Перейду к той науке, которая похваляется знанием неба, которой известно,

... Отходит куда Сатурна звезда ледяная
И по каким из кругов вращается пламень Килленца4.

Для чего нам это знание? Чтобы тревожиться, когда Сатурн и Марс окажутся в противостоянии или когда Меркурий зайдет вечером на виду у Сатурна? Лучше мне заучить, что они, где бы ни были, всегда благоприятны и не могут измениться.

Их ведет по непреложным путям извечный порядок судеб, они движутся по установленной череде смен и либо управляют всеми событиями, либо предвещают их исход. Но если в них причина всего, что бы ни случилось, какой толк знать то, чего нельзя изменить? А если они все предуказывают, – какая польза в предвиденье неизбежного? Знай, не знай, – все равно случится.

Если ты будешь следить за солнечным зноем и сменой
Лун, чередой проходящих, тебя никогда не обманет
Завтрашний день, не введут в заблужденье прозрачные ночи.5

Но и так все в достаточной мере и сверх нее предусмотрено, чтобы я был застрахован от козней.

"Разве не обманет меня наступающий час? Ведь обманывает все, что застигает врасплох ничего не ведающего". 'Что будет, я не ведаю, а что может быть, – знаю. И ничто не приведет меня в отчаянье, ибо, я жду всего, а если что меня минует, я считаю это за удачу. Наступающий час обманет меня, если пощадит; да и этим не обманет: ведь если я знаю, что все может случиться, то знаю также, что не все случится непременно. Потому я жду удачи, но готов и к бедам.

Тебе придется смириться, если я тут сойду с предписанного тобою пути. Ведь ты не заставишь меня отнести к свободным искусствам то, чем занимаются живописцы или же ваятели, мраморщики и другие прислужники роскоши. И борцов, у которых вся наука – масло да пыль, я изгоняю из числа тех, кто занят свободными искусствами, – не то мне придется принять туда и составителей мазей, и поваров, и всех прочих, приспособивших свой ум к нашим наслажденьям.

Скажи мне, прошу, что общего со свободой имеют эти блюющие натощак толстяки с ожиревшим телом и отощавшей, одряхлевшей душою? И неужто мы будем считать свободным искусством все, в чем упражнялась, не присев, молодежь во времена наших предков: метанье копья, удары колом, верховая езда, владенье мечом? Они не учили детей тому, чему учатся, не двигаясь. Но ни то, ни другое не учит добродетели и не вскармливает ее. Что толку править конем и удерживать его бег уздою, покуда тебя самого несут необузданные страсти? Что толку побеждать в борьбе и в кулачном бою, когда тебя самого побеждает гнев?

"Так что же, свободные искусства и науки ничего не дают нам?" – Дают, и много, но не для добродетели. Ведь и те ручные ремесла, что всеми признаны за низкие, оснащают жизнь многим, но к добродетели не имеют касательства. "Для чего же мы образовываем сыновей, обучая их свободным искусствам"? – Дело не в том, что они могут дать добродетель, а в том, что они подготавливают душу к ее восприятию. Как начала, у древних именовавшиеся грамотой и дающие мальчикам основы знаний, хотя не научают их свободным искусствам, но готовят почву для обучения им в скором времени, так и свободные искусства, хотя и не ведут душу к добродетели, но облегчают путь к ней.

Посидоний различает четыре вида искусств: будничные и низкие, потешные, детские и свободные. Будничные – это ручные ремесла, занятые всем тем, чем оснащается жизнь; они даже и не прикидываются благородными или почтенными.

Потешные – это те искусства, чье назначение услаждать глаз и слух. К ним можно причислить и изобретение всякого рода приспособлений6, вроде помостов, которые сами собой поднимаются, настилов, бесшумно растущих ввысь, – всего, что служит для внезапных перемен, когда то, что было сплошным, разверзается" края провала по собственному почину сходятся, возвышение понемногу понижается. Такие вещи поражают взоры невежд, по незнанью причин удивляющихся всему неожиданному.

Детские, имеющие нечто общее со свободными, – это те искусства, которые у греков называются ?????????, а у нас – свободными. Единственные же поистине свободные или даже, вернее сказать, дающие свободу искусства это те, что пекутся о добродетели.

Поскольку одна часть философии, продолжает Посидоний, занимается природой, другая – нравами, третья человеческим разумом, постольку и вся толпа свободных искусств притязает занять в ней место. Когда дело идет о вопросах естествознания, философия опирается на свидетельство геометрии, которая, стало быть, есть часть того, чему она помогает.

Но ведь многое нам помогает, не будучи частью нас самих; а будь оно нашей частью, помощи от него бы не было. Пища подспорье телу, но не его часть. Услуги геометрии кое-что нам дают" но философии она нужна так же, как ей самой кузнечное дело7; однако оно – не часть геометрии, как и геометрия – не часть философии.

Кроме того, у каждой из них – свои пределы. Мудрец исследует и познает причины естественных явлений, геометр отыскивает и высчитывает их число и меру. Каков незыблемый порядок небесных тел, какова их сила и природа, – все это знает философ; а кто высчитывает их движенье и возврат, кто собирает наблюдения над тем, как они восходят и заходят, а порой являют вид стоящих на месте, хотя небесным телам стоять и нельзя, тот математик.

Пусть мудрец знает, по какой причине в зеркале возникает отражение; геометр же может сказать, как далеко должен отстоять предмет от отражения и какое отражение дает та или другая форма зеркала. Что солнце огромно, докажет философ; какова его величина, укажет математик, который пользуется в работе неким опытом и навыком, но должен, чтобы работать, заимствовать некие основные положения. А если основы искусства – заемные, оно несамостоятельно.

Философия ничего не ищет на стороне, свое здание она возводит от земли. Математика, так сказать, занимает поверхность, она строит на чужой земле8, берет со стороны те начала, благодаря которым достигает дальнейшего. Если бы она шла к истине сама по себе, если бы могла обнять весь мир и всю природу, тогда я сказал бы, что она много дает человеческой душе, ибо, помышляя о небе, та сама растет и вбирает нечто свыше.

Лишь одно делает душу совершенной: незыблемое знание добра и зла [которое доступно только философии]9 – ведь никакая другая наука добра и зла не исследует.

Переберем по одной добродетели. Храбрость есть презрение ко всему страшному; она пренебрегает внушающим ужас и склоняющим под иго нашу свободу, бросает ему вызов, переламывает его. Так неужто ее закаляют свободные искусства? Верность есть святейшее благо человеческого сердца, ее никакая необходимость не принудит к обману, никакая награда не совратит. Она говорит: "Жги, бей, убивай – я не предам! Чем сильнейшая боль будет выпытывать тайны, тем глубже я их скрою". Могут ли свободные искусства и науки сделать нас такими? Воздержность умеряет наслажденья; одни она с ненавистью изгоняет, другие соразмеряет и сокращает до здорового предела, никогда не приближаясь к ним ради них самих. Она знает, что лучшая мера для всего желанного – взять не сколько хочется, а сколько необходимо.

Человеколюбие запрещает быть надменным с товарищами, быть скупым, оно и в словах, и в делах, и в чувствах являет всем мягкость и ласковость, ничью беду не считает чужою, свое благо любит больше всего тогда, когда оно служит на благо другому. Неужели свободные искусства учат нас таким нравам? Нет, – так же как и простоте, скромности и умеренности; так же как довольству малым и бережливости; так же как милосердию, оберегающему чужую кровь не меньше своей и знающему, что человек не должен пользоваться силами другого человека расточительно.

"Но если вы согласны, что без свободных искусств и наук не достичь добродетели, то как же вы утверждаете, будто они ничего для добродетели не дают?" – Без пищи тоже не достичь добродетели, хотя пища к добродетели касательства не имеет. Древесина ничего не дает кораблю, хотя корабли бывают только из дерева. Нет причин, повторяю, думать, будто вещь получается с помощью того, без чего она получиться не может.

Можно сказать и так: добродетель достигается и помимо свободных искусств; хотя добродетели и надо учиться, учатся ей не через их посредство. Почему я должен считать, что не знающий грамоты не может стать мудрым, как будто мудрость вся в грамоте? Она преподается на деле, а не на словах, и я не уверен, не будет ли память крепче без всякого внешнего подспорья.

Мудрость велика и обширна, ей нужно много простора; надо выучить все о делах божеских и человеческих, о прошлом и о будущем, о проходящем и о вечном, о времени, – а о нем одном, ты сам видишь, сколько есть вопросов? Первый – есть ли оно само по себе нечто? Потом было ли что-нибудь до времени, без времени? Возникло ли оно вместе с миром? Или прежде возникновения мира, поскольку было нечто, было и время?

И об одной только душе нет числа вопросам: откуда она? какова она? когда возникает? как долго существует? переходит ли с места на место, меняет ли обиталища, перебрасываемая во все новые виды одушевленных существ? или ей суждено только однократное рабство, а потом, отпущенная на волю, она бродит по вселенной? телесна она или нет? что она будет делать, когда мы перестанем быть ее орудиями? как она воспользуется свободой, когда убежит из здешней темницы? забудет ли прежнее? познает ли себя, лишь расставшись с телом и удалившись ввысь?

Какую бы часть божественных и человеческих дел ты ни взял, тебя утомит несметное обилие вещей, требующих исследованья и заучиванья. Чтобы все они, огромные и многочисленные, могли найти свободный приют, следует изгнать из души все лишнее. В такую тесноту добродетели не залучить: великому нужен широкий простор. Все вон! Пусть сердце будет свободно для нее одной!

"Но ведь знание многих наук приятно". – Нет, из каждой надлежит нам запомнить лишь столько, сколько необходимо. По-твоему, порицанья заслуживает тот, кто копит лишнее и хвастливо выставляет в доме драгоценные вещи, но не заслуживает загромождающий свой ум ненужной утварью всяческих наук? Стремиться знать больше, чем требуется, это тоже род невоздержности.

К тому же погоня за свободными искусствами и науками делает людей докучными, болтливыми, назойливыми и самодовольными; заучив лишнее, они из-за этого неспособны выучить необходимое. Грамматик Дидим написал четыре тысячи книг10. Я пожалел бы и того, кто прочел столько лишнего! В одних книгах исследуется, где родина Гомера, в других – кто истинная мать Энея, в третьих – чему больше предавался в жизни Анакреонт, похоти или пьянству, в четвертых – была ли Сафо продажной распутницей, и прочие вещи, которые, знай мы их, следовало бы забыть.

Вот и говори теперь, что жизнь не долга. Но если ты возьмешь наших, я и тут покажу тебе много такого, что надо бы отрубить топором.

Большой траты времени, большой докуки для чужих ушей стоит похвала: "Вот начитанный человек!" Будем же довольны названием попроще: "Вот человек добра!"

Неужто мне развертывать летописи всех племен, отыскивая, кто первым стал писать стихи, высчитывать без календаря, сколько лет прошло между Орфеем и Гомером, узнавать все глупости, которыми Аристарх испещрил чужие стихи11, губить свой век на подсчет слогов? Неужто мне не отводить глаз от песка геометров? Настолько ли я позабуду спасительное изречение: "Береги время!"? Все это я буду знать, – а чего не узнаю?

Грамматик Апион12, который во времена Гая Цезаря колесил по всей Греции и в каждую общину был принят во имя Гомера, говорил: "Гомер исчерпал оба своих предмета в "Илиаде" и в "Одиссее" и присоединил к своему труду начало, охватывавшее всю Троянскую войну". А доказательство он приводил такое: "Поэт намеренно поставил в начале первого стиха две буквы, содержащие число книг"13.

Пусть знает такие вещи тот, кто хочет быть всезнайкой и не желает подумать, сколько времени отнимет у тебя нездоровье, сколько – дела, общественные и частные, сколько – дела повседневные, сколько – сон? Измерь свой век! Не так уж много он вмещает!

Я говорил о свободных искусствах, – но сколько лишнего есть у философов! Сколько такого, что и не может пригодиться! И философы опускались до разделения слогов, до изучения свойств союзов и предлогов, и философы завидовали грамматикам и геометрам. Все, что было лишнего в их науках, они перенесли в свою. Так и вышло, что говорить "ни умели с большим тщанием, чем жить.

Послушай, как много зла в чрезмерной тонкости и как она враждебна истине! Протагор говорит, что утверждать и то, и другое можно одинаково о каждой вещи, в том числе и о том, каждая ли вещь позволяет утверждать о ней и то, и другое. Навсифан14 говорит: все, что кажется нам существующим, существует в такой же мере, как и не существует.

Парменид говорит: все, что нам кажется, не отличается от единого. Зенон Элейский15 камня на камне не оставил от всех сложностей, сказав: ничего не существует. К тому же примерно приходят и последователи Пиррона, и мегарцы, и эритрейцы16, и академики, которые ввели новое знание – о том, что мы ничего не знаем.

Брось все это в ту же кучу ненужностей, что и многое из свободных искусств! Те преподают мне науку, от которой не будет пользы, а эти отнимают надежду на всякое знание. Но уж лучше знать лишнее, чем ничего не знать. Они не идут впереди со светочем, направляя мой взгляд к истине, – они мне выкалывают глаза. Если я поверю Протагору, в природе не останется ничего, кроме сомнения; если Навсифану, достоверно будет только то, что нет ничего достоверного; если Пармениду, – останется только единое, если Зенону, – и единого не останется.

Но что такое и мы сами, и все, что окружает нас, питает, держит на себе? Вся природа оказывается тенью, или пустой или обманчивой. Нелегко мне сказать, на кого я сержусь больше: на тех ли, что объявляет нас ничего не знающими, или на тех, кто и возможности ничего не знать нас лишает.

Будь здоров.

@темы: ниипацо-три-дня-и-три-ночи, и вам того же, из графы "заметки", зло и дешево, еще что-то, да, (с)

00:57 

Вспомнился Антон Павлович.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
А.П. Чехов о творчестве
«И народные театры и народная литература – всё это глупость, всё это народная карамель. Надо не Гоголя опускать до народа, а народ подымать к Гоголю».
«Не сомневаюсь, занятия медицинскими науками имели серьезное влияние на мою литературную деятельность; они значительно раздвинули область моих наблюдений, обогатили меня знаниями, истинную цену которых для меня, как для писателя, может понять только тот, кто сам врач…»
«Если человек присасывается к делу, ему чуждому, например, к искусству, то он, за невозможностью стать художником, неминуемо становится чиновником. Сколько людей таким образом паразитирует около науки, театра и живописи, надев вицмундиры!».
«Приготовляю материал для третьей книжки. Черкаю безжалостно. Странное дело, у меня теперь мания на всё короткое. Что я ни читаю – своё или чужое, всё представляется мне недостаточно коротким».
«Я думаю, что если бы мне прожить еще 40 лет и во все эти сорок лет читать, читать и читать и учиться писать талантливо, т.е. коротко, то через 40 лет я выпалил бы во всех вас из такой большой пушки, что задрожали бы небеса».
«Краткость – сестра таланта».
«Прежде, когда я не знал, что меня читают и судят, я писал безмятежно, словно блины ел; теперь же пишу и боюсь…»
«Я занят, занят по горло: пишу и зачеркиваю, пишу и зачеркиваю».
«Малописание для пишущего так же вредно, как для медика отсутствие практики».
«Понятно, когда я пишу: «человек сел на траву»; это понятно потому, что ясно и не задерживает внимания. Наоборот, неудобопонятно и тяжеловато для мозгов, если я пишу: «высокий, узкогрудый, среднего роста человек с рыжей бородой сел на зеленую, уже измятую пешеходами траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь». Это не сразу укладывается в мозгу, а беллетристика должна укладываться сразу, в секунду». - последнее из письма к Горькому.

Об А.П. Чехове
Л. Толстой: «Чехов – это Пушкин в прозе».
Л. Толстой: «Читая Чехова, я смеюсь, радуюсь, восхищаюсь… Вот определение таланта».
Л. Толстой: «Это был несравненный художник… Да, да… именно несравненный художник жизни. И достоинство его творчества то, что оно понятно и сродни не только всякому русскому, но и всякому человеку вообще».
М. Горький: «Чехов, как стилист, единственный из художников нашего времени, в высокой степени усвоивший искусство писать так, «чтобы словам было тесно, мыслям – просторно».
М. Горький: «В рассказах Чехова нет ничего такого, чего не было бы в действительности. Страшная сила его таланта именно в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя, не изображает того, «чего нет на свете…».
К. Станиславский: «Чехов – неисчерпаем, потому что, несмотря на обыденщину, которую он будто бы всегда изображает, он говорит всегда, в своем основном, духовном лейтмотиве, не о случайном, не о частном, а о Человеческом с большой буквы».
В. Немирович-Данченко: «Искусство Чехова – искусство художественной свободы и художественной правды».
Б. Шоу: «В плеяде великих европейских драматургов – современников Ибсена – Чехов сияет, как звезда первой величины, даже рядом с Толстым и Тургеневым».
Г. Грин «…Только что снова перечитал книгу рассказов Чехова и, как всегда, «Даму с собачкой», Чехов мне ближе всех остальных русских писателей, включая Толстого и Тургенева».
Я. Ивашкевич: «Больше всех я люблю двух русских писателей: Л. Н. Толстого и А. Чехова. Но если к Толстому я отношусь как к недосягаемому образцу писательского искусства, как к патриарху всемирной литературы, то мое отношение к Чехову более интимно. Оно проникнуто глубокой любовью, я его люблю как брата. Конечно, он тоже является недосягаемым образцом, но его я не боюсь…».

@темы: зло и дешево, еще что-то, (с), из графы "заметки"

23:04 

Вечерний репортаж.

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Сейчас девять-сорок, для кого-то только начало дня, но я уже вернулся домой с дружеской посиделки. По пути моросил мелкий дождь, было мало людей, не считая местного этноса, и фонари согревали мою ранимую душу. Я люблю ездить, особенно - в троллейбусах (здесь у меня есть только они, автобусы и маршрутки), особенно - вечером или в дождь,особенно - долго. К тому же, во мне плескалась бутылка темного непонятного пива, которое на немецком было обозвано "Францисканцем", и мысли мои блуждали в тенях ускользающего дня. Особенно я люблю, когда в троллейбусах еще едут девушки, особенно - красивые, но их не было, и я смотрел в окно, и придумывал фразы для этого поста, моментально забывал их и даже не думал, что снова ударюсь в хемингуэевское "Прощай, оружие!". Вместе с линиями дорожной разметки меня посещали дешевые, пятикопеечные метафоры, которые казались мне гениальными, как сейчас, и ускользали обратно во тьму города.
Когда на остановке кто-то выходил - а это было однажды, и вышли двое мужчин, одного я посчитал пьяным. Потом я подумал, что все выпившие люди принимают других за пьяных, просто потому что они не хотят быть одинокими. Потом я подумал, что это надо запомнить, и это единственное, что я действительно запомнил из поездки, которую я люблю. Нет, стойте! у своей остановки я вспомнил, как неделю назад возвращался пьяным домой в такси, и вспомнил, что ничего об этом не помню. Единственное воспоминание - протянутый утром охранником ученический билет, который я, видимо, выронил, выходя из такси. Для справки - утром я бегал за кефиром, привет Леше.
Я думал, что обязательно надо сделать что-то полезное. Я был удовлетворен - и мне очень хотелось что-то сделать полезное. Было поздно мыть полы, сочинение по литературе отпадало, оставались загаженные неделю назад (да, тогда же) кроссовки. Я поднимался по лестнице, по ушам долбил Sum 41, и при одном взгляде я утвердился в мысли, что все-таки напишу этот пост. Не ишите особых идей, интересного сюжета, пачка дешевого эрзаца, выплюснотого в килобайты. Всегда мечтал изображать бессмысленные, беспочвенные, безначально-конечные, но красивые зарисовки, этих фонарей, этих улиц, этого города ночью, этого пьяного шума в голове, этих постоянно ускольщающих мыслей. Потом меня, пожалуй, будет тошнить от всех громких фраз, какой-то чрезмерной аффектировки и наигранности, но все это неважно, неважно, все это так...
Я поднимаюсь по лестнице и закрываю за собой дверь, и долго смотрю в свое отражение.

@темы: (c) это все мое, родное, да, еще что-то, зло и дешево, из графы "заметки", ниипацо-три-дня-и-три-ночи

00:36 

ммм...

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
В общем, вы все и так знаете.
:)

@темы: да, еще что-то, из графы "заметки"

01:01 

А какой сюжет...

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Поднимался день, ясный, безоблачный, в общем, прекрасный средиземноморский день, какого и следовало ожидать. Однако было одно исключение: в воздухе висели 6 или 8 туч в форме «круглых буханок хлеба». Все эти одинаковые по форме облака находились прямо над «высотой 60». Было замечено, что, несмотря на легкий ветер, дувший с юга со скоростью 5-6 миль в час, ни расположение туч, ни их форма не изменялись.
С нашего наблюдательного пункта, расположенного в 500 футах , мы видели, что они висят на угле возвышения 60 градусов. На земле, прямо под этой группой облаков, находилась еще одна неподвижная туча такой же формы. Ее размеры были около 800 футов в длину, 200 в высоту и 200 в ширину. Эта туча была совершенно плотной и казалась почти твердой структурой. Она находилась на расстоянии от 14 до 18 цепей (280-360 метров) от места сражения, на территории занятой британцами.
Двадцать два человека из 3-го отделения 1-ой полевой роты N.E.Z. и я наблюдали за всем этим из траншей на расстоянии в 2500 ярдов к юго-западу от тучи, находившейся ближе всех к земле. Наша точка наблюдения возвышалась над «высотой 60» где-то на 300 футов; уже позже мы вспомнили, что эта туча растянулась над пересохшей речкой или размытой дорогой, и мы прекрасно видели ее бока и края. Она была, как и все остальные тучи, светло-серого цвета.
Тогда мы увидели британский полк (первый дробь четвертый батальон норфолкского полка) в несколько сотен человек, который вышел на это высохшее русло или размытую дорогу и направился к «высоте 60», чтобы усилить отряд на этой высоте. Они приблизились к месту, где находилась туча, и без колебаний вошли прямо в нее, но ни один из них на высоте 60 не появился и не сражался. Примерно через час после того как последние группы солдат исчезли в туче, она легко покинула землю и, как это делают любой туман или туча, медленно поднялась и собрала остальные, похожие на нее тучи, упомянутые в начале рассказа. Рассмотрев их внимательно еще раз, мы поняли, что они похожи на «горошины в стручке». В течение всего происходящего тучи висели на одном и том же месте, но как только «земная» туча поднялась до их уровня, все вместе отправились в северном направлении,к Болгарии, и через три четверти часа потерялись из виду.
Полк, о котором здесь упоминается, был объявлен «пропавшим без вести» или «уничтоженным», и начиная с поражения Турции в 1918 г., первым делом Великобритания потребовала возвращения своего полка. Турция ответила, что она никогда не брала в плен этот полк, не вступала с ним в бой и вообще не подозревала о его существовании. Британский полк в 1914—1918 гг. насчитывал от 800 до 4000 человек. Те, кто наблюдал за происходившим, свидетельствуют, что турки не брали этот полк в плен и не контактировали с ним.
Мы, нижеподписавшиеся, хотя и делаем это заявление с опозданием, потому что со дня того события прошло 50 лет, заявляем, что вышеописанное происшествие является достоверным. Подписано свидетелями:
4/165 Sapper F. Reichart Matata Bay of Plenty
13/426 Sapper R. Newnes 157 King Street, Cambridge
J. L. Newman 73 Freyberg St. Otumoctai, Tauranga

© Отсюда

@темы: еще что-то, (с), из графы "заметки"

01:08 

Ваэээ...

I always knew, what the right path was. Without exception, I knew it, but I never took it. You know why? It was too damn hard.
Помните сериал "Папины дочки"? Очкастую там, страшную такую, Катю Пушкареву в молодости помните?
*_*

О чудо!

Пишет горностайка:
15.07.2010 в 20:41


Целый клип сняли, вдохновившись этой цитатой из всем известного произведения..)



URL комментария

@темы: еще что-то, из графы "заметки", ниипацо-три-дня-и-три-ночи

God damn the sun

главная